Зачем воевал отец

Он любил маму, меня, Киев, русский и украинский языки… То есть он любил родину. Поэтому и пошел на войну

Мой отец до Второй мировой войны был актером. Хорошим, говорят, актером. В Киевском детском театре, что был на одной из самых красивых улиц — Николаевской. Там же был цирк Крутикова, в котором он работал до театра. Маму увезли в роддом из грим-уборной, где временно ютились родители, а меня привезли уже в комнату коммунальной  квартиры на Тарасовскую, где мы прожили два года. Потом наступила война.

У отца была бронь, и он мог помогать родине, выступая во фронтовых бригадах, что тоже было необходимо фронту, но 27 июня он добровольцем пошел на войну. Он вступил перед боем в партию и, поскольку был грамотным мужчиной, скоро стал политруком роты. Под Киевом он кричал: «Вперед!», увлекая солдат и размахивая пистолетом, как на снимке Альперта.  Политруки, пехотинцы и расчеты противотанковых «сорокапяток» долго не жили, но ему повезло: его ранило, он отлежался в госпитале и вернулся на передовую. Теперь она была на подступах к Москве. В районе Ржева ему повезло еще раз — отца тяжело ранило, и с осколками в горле, легком и с разрушенным тазобедренным суставом его успели эвакуировать до того момента, когда наши войска подо Ржевом попали в смертельный котел.

Год он пролежал в гипсе. И впервые я увидел его в уфимском госпитале, когда врачи разрешили отцу вставать. Помню, что заплакал. Мама подталкивала меня к незнакомому худому человеку на костылях, а я упирался и плакал.

 Он стал инвалидом сначала первой, а потом второй группы, и на фронт больше не вернулся. Вспоминать о войне не любил, но орденами гордился и был однажды унижен и оскорблен, когда воры, проникнув в нашу комнату и не найдя ничего ценного, украли его фронтовые награды.

Зачем воевал отец. Он любил маму, меня, Киев, русский и украинский языки… То есть он любил родину. Поэтому и пошел на войну

Мы с отцом, мамой и двоюродным братом в феврале сорок четвертого вернулись в разрушенный Киев. Первое время после Победы он был в городе популярным человеком. Начали работать театры. Друзья-актеры останавливали ковыляющего по улице отца и говорили: «Мы гордимся тобой, Миша», — и шли на репетиции или спектакль.

Со своими товарищами — фронтовиком-добровольцем Виктором Некрасовым и режиссером Борисом Барнетом — они ходили в павильон «Петушок» («Пивник») справа от главного входа на стадион «Динамо» и там выпивали. Крепко. Я слушал их разговоры о войне и о мире, ничего не понимая и волнуясь лишь о том, чтобы отец на костылях добрался до дому. Он добирался.

Дома нас ждала мама, которая, увезя меня в эвакуацию, работала на Урале, на лесозаготовках и была при этом красавицей. Одной из знаменитых довоенных киевских красавиц. Она дождалась отца, выходила его и была счастлива, что он жив. К этому времени ей было всего 33 года. 

Зачем отец пошел на войну? Ну не для того же, чтобы я, его сын, мог выйти во двор и без смущения смотреть в глаза тем, у кого отцы не вернулись. (Тяжелый инвалид засчитывался в актив.) Он любил маму, меня, Киев, работу в театре, русский и украинский языки, на которых говорил одинаково хорошо… То есть он любил родину. Поэтому и пошел.

За рулем полуторки — папа

Не знаю, какими словами он, не владевший  до войны ничем, кроме сценического ремесла,  поднимал малограмотных хлопцев в атаку. Он знал про современную историю столько, сколько должен был знать советский актер.

Дед сгинул в 37-м, кругом враги, внутри враги, родную землю надо защищать. Он и пошел.  

Что осталось в семье от прошлой, мирной жизни? Воспоминания и несколько фотографий, захваченных второпях. Казалось, Киев покидали ненадолго. На одной из уцелевших карточек моей юной мамы, снятой на фоне колоннады стадиона «Динамо», была половина оборвана. Кто там был опасный для семьи настолько, чтобы его исключить из жизни? Может быть, ранний мамин ухажер?.. Я гадал, пока мой двоюродный брат Миша не дал мне такую же, но целую фотографию.

Не было там никого, кто компрометировал бы маму, там было свидетельство, компрометирующее власть.

Над колоннами была надпись: «Стадион «Динамо» им. Н.И. Ежова»! Злобный карлик, погубивший тысячи невинных душ, был стерт из истории не только в учебниках, но и в семьях.  Между тем страх не отпускал людей. Но современники старого страха знали его разрушительную силу.  И они уже не любили свой страх. Они боялись его. У них была прививка от привязанности к нему — мучения и смерти близких невинных людей.

Слева направо: бабушка Таня, мамина сестра Катя и мама

Сегодняшнее население, падкое на мифы о чужой, а значит, и своей жизни, славит Сталина, ГКЧП и нынешнего президента. Оно привержено имени его как легенде не прожитой ими судьбы.

Зачем отец пошел на войну? Зачем на войну пошли другие советские мужчины и женщины? И те, кого призвали, и те, кто вызвался сам?

Я писал о русском рядовом солдате войны, за четыре года получившем четыре медали, об Алексее Богданове, в сорок один год призванном из-под Архангельска на фронт освобождать Родину и потерявшем убитыми и умершими за это время одиннадцать детей. И про десятерых братьев Лысенко из украинского села Бровахи, исправно воевавших и живыми вернувшихся с войны. И про фронтового разведчика Цыганова, в семнадцать лет пошедшего под Москвой на передовую и закончившего войну своей подписью на Рейхстаге. И про пекаря блокадного Ленинграда Горохову, и про хлеборобов войны — шестнадцатилетних пензенских девчонок, кормивших страну и армию. Я писал про живых и погибших — потому что это было и мое время — ребенка войны, не знавшего, что бывает другое состояние мира. Я писал в надежде, что в моей стране всегда будут расти дети, для которых естественное состояние — мир.

И я знал, за что они тогда воевали. Многие из павших могли бы жить. Если б не бездарное командование, если б не тотальная ложь, если б не одна из самых бесчеловечных палаческих систем, созданная против своего народа и победившая его.

Они могли бы жить единственную свою, Богом данную жизнь. Но миллионы этих каждых жизней закопаны в Россию, в Украину, в Белоруссию… И в Европу тоже закопаны они.

Поделиться

© Новая газета, 2016.
Все права защищены