Я бы могла нести его на руках

Тридцать восемь килограммов. Ровно столько весил мой дед в мае 45-го

Тридцать восемь килограммов. Ровно столько сейчас весит моя одиннадцатилетняя племянница. При встрече она бросится мне на шею, и я буду кружить ее, потому что она еще легкая. Маленькая девочка, которая учится в шестом классе. 

Тридцать восемь килограммов. Ровно столько весил мой дед в мае 45-го. 

Я бы могла нести его на руках.

«Папа, папа, откуда у тебя такие шрамы?», «Папа, почему у тебя нет пальцев?» — спрашивали малыши. «Потом все расскажу», — обещал мой дед. И выполнил обещание очень тонко.

Звали деда Владимир Егорович. Он был самым маленьким в огромной крестьянской семье (прадед и прабабка растили 18 детей: 13 своих и пятеро приемных). Когда деду было 12, семью раскулачили. Ночь на сборы. Товарный вагон. Сибирь. Выбросили в осень прямо на голую землю. Дед остался на Тамбовщине — его спрятала у себя уже замужняя старшая сестра.

Я все же надеюсь, что, несмотря на панику и суматоху той страшной ночи, мать успела на прощание поцеловать его. Своего самого маленького, самого любимого, тринадцатого. Надеюсь, потому что больше он ее не увидит.

Поседел дед в 20 лет — когда в сентябре 39-го попал в свой первый бой. По факту это было советское вторжение и захват Восточной Польши. Вслух же говорили об «освобождении Западной Украины и Западной Белоруссии».

Владимир Егорович Игнатов. 1939 год. Уже седой

Всего этого дед не знал, он просто служил срочную службу. В первом же бою его контузило. Очнувшись в окопе, увидел вокруг себя убитых солдат. Сознание пришло, но он не мог даже пошевельнуться. Наступила ночь. В окружении мертвецов он пролежал с открытыми глазами до рассвета.

Германия и СССР разделили Польшу, мой дед поседел.

Демобилизовавшись в 40-м, поступил на химфак Самаркандского университета, окончил первый курс, 25 июня 41-го ушел на фронт.

23 июля 41-го дед был уже на передовой. В начале сентября его 106-я мотострелковая дивизия отбила Ельню и обороняла ее до октября. В первых числах октября немцы пошли в наступление, взяли Ельню, взяли Вязьму, дивизия попала в окружение, батальон деда был разбит, дед был дважды ранен осколками бомб — в грудь чуть выше сердца и в ногу. В ночь на 12 октября вместе с другими ранеными взят в плен.

Военнопленных привезли в Рославль и стали сортировать. Нужно было пройти испытание на пригодность — присесть и встать. Дед присел, но встать с осколком в колене не смог. Попал в колонну смертников, но, когда охранник отвернулся на мгновение, дед переполз во вторую колонну и остался в живых. Первую колонну расстреляли.

Позже, уже в лагере, один из пленных, хирург, зубами разгрыз ему ногу и вытащил осколок из колена.

В декабре 41-го, находясь в Бобруйском пересыльном лагере, вместе с товарищем он совершит первый неудачный побег. Они пройдут почти все ряды колючей проволоки, когда их заметят с вышки и выпустят несколько автоматных очередей, но ни одна пуля деда не заденет. Он пролежит всю ночь на снегу рядом с убитым товарищем, а под утро вернется в барак. Когда снимет сапог — в нем останутся отмороженные пальцы.

В один из своих неудачных побегов он наткнулся на дороге на двух женщин. Они несли ведра, полные морковки. Голодный, он попросил одну. Не дали

Наконец летом 42-го дед попадет в полуштрафной лагерь во Фридрихштадте на северо-западе Германии. Там его через три года, 38-килограммового, и освободят англичане. Но пока сможет, он будет все время пытаться бежать…

В один из своих неудачных побегов он наткнулся на дороге на двух женщин. Они несли ведра, полные морковки. Голодный, он попросил одну. Не дали.

Все детство мне покоя не давали эти женщины с ведрами. Почему не дали? Как же так?

Это бабушка мне рассказала. Я спросила ее, зачем она каждый день кормит одного мальчишку из нашего двора, у которого мама ушла в запой. Она мне на это рассказала, как деду не дали одну морковку.

В 45-м, когда англичане перевезут советских пленных на территорию, занятую Красной армией, деду посчастливится: как грамотного его возьмут писарем для работы по учету репатриированных лиц, он задержится в Германии до середины 46-го, и это спасет его от другого лагеря, уже советского, куда направлялись по возвращению на родину большинство наших военнопленных.

Город Штеттин, декабрь 1945

Они познакомятся в Томском политехе, мои дед и бабушка. Дед в 46-м поступит на первый курс. Бабушке в первую послевоенную зиму дадут академку, потому что она ослепнет от голода, будет задыхаться и не сможет ходить. Она вернется опять на первый курс в 46-м и попадет в одну группу с дедом. Потом их отправят на Урал на номерной завод, который делал спецстекла для танков (эх, страна, в которой не уйти от войны…), потом переведут на другой. Деду будут часто тыкать, что он бывший пленный, но он будет с упоением работать по 16 часов, очень много успеет сделать, а главное — родит сына и дочь, будет любить их больше всего на свете, будет счастлив, но умрет рано — в 50 лет. Бабушке будет всего 41 год, и она проживет еще 45, одна.

Когда мне в школе задали сочинение на тему Великой Отечественной, конечно, я написала о деде. Они прочли и сказали, что это непатриотично. Я восприняла остро — очень горели щеки. Ну мне тогда было 15. Я еще не знала, что правда и память у нас таковы — непатриотичны.

С 15 лет, когда мне дали эту пощечину, я несу дедову тяжесть на себе. Не его страдания — это непосильно. Несу «непатриотичность» его страданий

С 15 лет, когда мне дали эту пощечину, я несу дедову тяжесть на себе. Не его страдания — это непосильно. Несу «непатриотичность» его страданий. Это теперь моя тяжесть и моя боль. Легче бы мне нести его самого, 38-килограммового.

Одно из самых сильных детских впечатлений моей мамы связано с песней Бернеса «Я волнуюсь, заслышав французскую речь…». Дед часто слушал ее. И однажды моя пятилетняя мама увидела, как он тихо плачет. «Я с французом дружил, не забыть наших встреч…»

По ночам в лагере дед ползал (когда еще мог ползать) во французский барак. Там его подкармливали. Французы получали посылки. Их Отечество от них не отрекалось.

Однажды вечером он вошел в комнату к детям. Они уже легли, но еще не спали. Тане было семь, Сереже — девять. Дед сел на край кровати и рассказал им про одного солдата, отважного и находчивого, удачливого и неунывающего. И детям было ничуть не страшно: ведь солдат — типичный персонаж русских сказок. И эта сказка была так увлекательна, что они запомнили ее. И только потом, много лет спустя, когда дед уже умер, их ошпарило ужасом, но они были уже не дети.

Вот почему я так много знаю о своем дедушке, который умер задолго до моего рождения.

За три года до смерти деда они с бабушкой случайно встретили на улице Зою, однокурсницу по Томскому политеху. Оказалось, ее тоже отправили работать на Урал, и здесь она вышла замуж за местного инженера. Дед и бабушка обрадовались, пригласили их обоих в гости. И вот приходит Зоя с мужем, а муж этот, Валентин Васильевич, говорит: «Я строил ваш дом». Дед удивился: «Я думал, эти дома строили пленные немцы». «Мы все тут были пленные», — ответил гость.

«Местный» инженер был родом из Львова, получил там полноценное классическое образование, закончил Львовский политех — вернее, успел закончить до того, как мой дед «освободил» его в 39-м. Ну а потом, пока дед сидел в немецком концлагере, представитель освобожденного братского народа сидел в концлагере советском. И если дедов ад длился до 45-го, то ад Валентина Васильевича растянулся до 53-го.

Долго они еще сидели на дедовой кухне. За окном на перекрестке стоял кудрявый и носатый бюст Пушкина, а вокруг были такие же милые двухэтажные дома, крашенные в нежные бледно-желтые и бледно-розовые тона, кварталы таких домов, целый город, построенный в конце 40-х — начале 50-х заключенными…

Они очень подружились, два пленника.

Кстати, вот уже в наше время, совсем недавно, в этом доме ломали стену и на штукатурке нашли надпись на немецком. Но не было рядом ни деда с его знанием одного из северо-западных диалектов, ни Валентина Васильевича с его классическим немецким. Так и сломали, не узнав смысла.

Может быть, чей-то голодный сын просил передать маме, что жив…

Поделиться

© Новая газета, 2016.
Все права защищены