Керчь, Берлин и деревня Язвы

Коротко о моей семье и ее вкладе в Победу: мама — эвакогоспиталь (сестра милосердия), папа — эвакуация из Кривого Рога в Красноводск (просто эвакуация, ему было мало лет, на войну он не попал). А вот дяди, оба, по материнской и отцовской линии — это да!

Дядя Юра

Ярошевский Юрий Михайлович, старший брат моего папы, на войну ушел в 1941 году. Участвовал в Керченском десанте 1943-го.

Юрий Михайлович Ярошевский. Дядя Юра

Убило взводного, и дядя Юра, гвардии старшина, принял командование на себя. Взвод ворвался в первую линию немецких траншей. В рукопашном бою дядя Юра убил двух немцев. Саперная лопатка — самое страшное и самое эффективное оружие рукопашного боя.

Дальше — броском — взвод ворвался во вторую линию немецких окопов. И вот тут дядю Юру ранило. Пуля вошла сверху, справа, в районе подмышки (видимо, он поднял руку, чтобы ударить врага, см. выше про саперную лопатку) и вышла снизу, слева (другой враг, наверное, стрелял в дядю Юру с бруствера). Пуля пробила легкие, желудок и селезенку (это выяснится потом).

Оставшиеся от взвода бойцы тащили его под огнем. Умирали, но тащили. И вытащили. Потом его тащили врачи. И вытащили. Вообще-то такие ранения не совместимы с жизнью, но это были настоящие бойцы и настоящие врачи, и они посчитали иначе.

Из наградного листа:

«При расширении плацдарма на Керченском полуострове тов. Ярошевский показал себя мужественным и смелым. При наступлении на высоту 140,7 он своим личным примером мужества и отваги воодушевлял бойцов на героические подвиги. При выходе из строя командира взвода принял командование взводом на себя, первым ворвался во вражеские траншеи и в траншейном бою уничтожил лично сам 2 немцев.

Достоин правительственной награды ордена «Красная звезда».

 

Дядю Юру комиссовали, и он вернулся на малую родину, в Нижний Тагил.

У нас в гостях в Свердловске отцовский брат бывал редко. Но всякий — редкий — раз порог нашей квартиры переступал крупный, широкоплечий, с большой крутолобой головой человек в неизменном костюме, белой рубашке и при галстуке. Ноблесс оближ.

В 1972 году мы переехали в Москву (отца перевели на работу), и связи с дядей Юрой потерялись. Спустя какое-то время папа вполголоса (уже не помню, в каком контексте) сообщил, что его старший брат эмигрировал в Израиль.

«Его жена настояла, а он даже не сопротивлялся», — сказал отец, и это прозвучало как приговор.

«Любил, наверное», — вздохнула мама, расставив все по своим местам.

Дядю Юру я почитал, но, по молодости лет, любил меньше, чем другого своего дядьку — младшего брата мамы, дядю Володю, Одика, как его звали в семье. Во-первых, он жил неподалеку, а во-вторых — у него был блат. Его вторая жена заведовала складом игрушек в «Детском мире». Игрушки, которые мне подносил дядя Володя, конечно, усиливали мою к нему приязнь.

Дядя Одик

Машков Владимир Данилович, младший брат мамы, ушел на войну добровольцем в 1942 году в возрасте 17 лет.

Владимир Данилович (мой дядя), Екатерина Филипповна (моя бабушка) и Зоя Даниловна (моя мама) Машковы. Свердловск.  1943 год

Он, по словам его старшей сестры, что-то «подправил» в документах, а райвоенкомат «сделал вид, что так и должно быть». Возможно, это было семейное, согревавшее сердце мамы предание. Сам дядя Одик, на моей памяти, ничего подобного не рассказывал. Но это не имеет значения, потому что ушел он воевать в 17 лет, и это факт.

Хотя на фронт его сразу не отправили, а «бросили» в артиллерийское училище. Война с особым наслаждением поедала именно лейтенантов, лакала их молодую кровь для поддержания собственных сил. Нужда в пополнении была огромная, и учили тогда быстро. Уже через несколько месяцев дядя Одик был на передовой — на Курской дуге. Там его контузило…

Немцы приближались. Тогда лейтенант Машков зачерпнул ладонью кашу из мозгов и положил себе на висок. Вовремя. Немцы прошли мимо без выстрела — зачем стрелять в труп?

И вот здесь начинается один из немногих эпизодов, о которых он рассказывал. Впрочем, неохотно.

Какое-то время пролежал без сознания лицом вниз. А когда очнулся, услышал сквозь гул в ушах немецкую речь и короткие автоматные очереди — немцы добивали раненых красноармейцев. Вообще-то это был конец, и дядька его просто ждал, уткнувшись в землю. Зачем он повернул голову направо, теперь уж точно никто не узнает. Но он повернул и на расстоянии вытянутой руки увидел небольшую красно-серую горку — все, что осталось от головы какого-то горемыки. Немцы приближались, шли на него. Тогда лейтенант Машков зачерпнул ладонью кашу из мозгов и положил себе на висок. Вовремя. Немцы прошли мимо без выстрела — зачем стрелять в труп?

Дядя Одик не попал в плен, вышел к своим. Видимо, Богу было угодно, чтобы он остался на войне.

Второй эпизод — снятие блокады Ленинграда. Точнее — деревня Язвы.

Разведка прошла через деревню, ничего не заметив. Следом на заснеженное поле стал вытягиваться батальон. Когда он вытянулся полностью, с четырех сторон ударили пулеметы. Как потом выяснилось, спаренные, турельные. Немцы хорошо замаскировались и подготовились хорошо, оседлав прилегающие к полю высотки.

Сегодня я понимаю, что дядька нес этот крест всю свою (не очень долгую, кстати) послевоенную жизнь. О Язвах, в отличие от других военных историй, рассказывал часто. Выговориться хотел. Или оправдаться?

И, рассказывая, повторял: «Вот был батальон, и вдруг его не стало». И еще: «Мне бойцов надо в атаку поднимать, а я головы из снега высунуть не могу — так они крыли». И плакал, плакал… Тихо, беззвучно.

Почему не расстреляли за трусость? Это не я спрашиваю, нет у меня такого права. Это он сам себя спрашивал. Хотя, какая, к черту, трусость? Это уже спрашиваю я.

Его не расстреляли, и он довоевал — до Берлина, откуда вернулся в Свердловск аж в 1953 году после службы в советской оккупационной зоне.

С тяжелой душой перелистываю страницы его биографии, потому что они толком не заполнены. Мой грех — не слышал, не слушал, не запоминал. Хотя одна страничка восполняема…

Однажды он подрался со свердловской шпаной. В форме, при наградах и погонах, в центре города попер на ножи. Урки обалдели и разбежались, хотя битва была, и дядьке досталось. Его ругали (мама и старшая сестра) — на войне выжил, а тут мог умереть нелепо! Он отмахивался: «Бывало и похуже…» И главное: «Мне после фронта ничего не страшно».

Хотя сейчас я понимаю: страх был. Точнее — вид страха. Им, этим видом, смею предположить, были больны все фронтовики. «Когда мы вернулись с войны, я понял, что мы не нужны. Захлебываясь от ностальгии, от несовершенной вины, я понял: иные, другие, совсем не такие нужны» (Борис Слуцкий). Сказано об этом поколении.

Тогда было принято прощаться под звуки траурного марша. Когда во дворе дома, где он жил, грянул оркестр, моя психика дала трещину — я потом долго выходил из накатившей вдруг пустоты

Дядя Одик собрался поступать в свердловский мед. Пришел подавать документы и увидел в коридорах института таких же, как он, абитуриентов, только 1935 года рождения. 29-летний капитан решил, что не потянет, и документы не подал. Моя мама до последних дней своей жизни считала, что именно эта неуверенность его надломила — дядька начал пить. На фоне пиелонефрита, который он заработал на войне, это было самоубийством.

Сгорел дядя Одик на 45-м году жизни. На похороны меня не пустили, чтобы не травмировать детскую психику. Но тогда было принято прощаться под звуки траурного марша. И когда во дворе дома, где он жил, грянул оркестр, моя психика дала трещину — я потом долго выходил из накатившей вдруг пустоты.

Готовясь к написанию этих «мемуаров» о чужой жизни, я копался в семейных фотоальбомах и наткнулся на съемку тех, без малого полувековой давности, похорон. Стертые, потерянные лица, моя безутешная мама, мой отец с гробом на плече, разверстая могила… Это была моя первая невосполнимая потеря. Я его очень любил. Спасибо, товарищ капитан.

Поделиться

© Новая газета, 2016.
Все права защищены