«Сдал все испытания на отлично»

Я пообещала отцу: когда выйду замуж, оставлю девичью фамилию, а сына назову Димой

Одно из первых детских воспоминаний связано с ощущением беды.

Поздняя осень, вечер, дождь. Входная дверь — настежь, папа стоит на веранде, вода стекает по плащу. Волосы и лицо тоже мокрые. Папа снял очки и зажмурился. Мама обнимает его, гладит по волосам, что-то говорит. Разбираю лишь слова «ребенка испугаешь». Меня действительно начинает бить озноб не только потому, что выскочила встречать на босу ногу, а папа даже не заметил.

— …Все равно не верят, зачем так жить?

— Напишем еще в Москву, — шепчет мама.

— Дима, вы достойный человек! Вам не за что просить прощения! Хватит, ей-богу, перед мерзавцами унижаться! Устроили драму на ровном месте!

Бабушка, мамина мама, всегда обращается к зятю на «вы». Решительно подхватывает меня, укутывает полой кофты, уносит в дом, приговаривая что-то вроде «…провалились бы со своей партией вместе!». Папа идет следом и уже обычным, учительским голосом не одобряет бабушкин радикализм в оценках.

Года через два Винницкая областная парткомиссия в очередной раз рассмотрела персональное дело Мусафирова Демьяна Степановича, завуча средней школы в селе Гранов Гайсинского района, и восстановила его в рядах КПСС с сохранением довоенного стажа. Учли характеристику из районо, ходатайства бывших фронтовиков-поручителей. А главное — перестали сомневаться в искренности ответов и приняли объяснительную, покаянную — как правильнее? — записку, написанную бисерным папиным почерком. Согласились, что — да, «смыл кровью». Папа находился в плену с осени 1941-го до осени 1944 года.

Папа и я

В младших классах я страшно любила ходить с отцом на парады по поводу разных государственных праздников. В районном украинском городке их никогда не называли демонстрациями — возможно, из соображений идеологической безопасности. В эти дни папа прикреплял к пиджаку вместо колодочек медали: «За отвагу», «За взятие Будапешта», «За победу над Германией» и несколько военных юбилейных, их вручали к датам. (Юбилейный орден Отечественной войны появится у него гораздо позже, к 40-летию Победы.)

Я держала папу за руку, готовая взлететь от гордости. Многие ровесники не могли похвастать отцами-фронтовиками в отличие от меня, довольно позднего и единственного ребенка в семье. С гордостью, впрочем, соперничало чувство, похожее на зависть. И не то чтобы я поневоле сравнивала, насколько больше золотистых кругляшей и звезд на мужчинах, которые подходили обняться с отцом. И не слишком хотелось, чтобы он назывался монументальным словом «ветеран», приходил в класс на воспитательный час, чтобы перечислять названия фронтов и дивизий, а мы бы, не запомнив из рассказа и сотой части, вручали ему букет и кричали: «Спа-си-бо!» Но что-то такое внутри ныло. Несколько раз я даже устраивала штурмы, требуя подробностей: «Еще давай о войне!» Мне было мало уже известных эпизодов, как ранила пуля (круглая вмятина у левого плеча), осколок (шрам на боку) и как, заменяя переводчика, пришлось допрашивать «языка»-фашиста (отлично знал немецкий язык).

Папа в душе соглашался с тем, что однажды преступно нарушил приказ «Коммунисты в плен не сдаются!» — не погиб

Причину поняла позже, когда повзрослела. Кажется, все оставшееся время папа если не винил себя, то, по крайней мере, в душе соглашался с тем, что однажды преступно нарушил приказ «Коммунисты в плен не сдаются!» — не погиб. Ему не повезло. И теперь ударная волна проступка непременно заденет дочь, особенно при поступлении на «идеологический факультет», которым считался факультет журналистики.

В 1941-м отец с отличием окончил первый курс истфака педагогического института в Ростове-на-Дону. Война шла уже две недели. Молодой коммунист, комсорг группы (до института — педучилище с отличием и год работы) отказался брать бронь и готовиться вместе с вузом к эвакуации в Среднюю Азию. После скорострельных подготовительных курсов, с лычками младшего командира, принял стрелковый взвод в только что сформированном из добровольцев Ростовском коммунистическом батальоне.

Зачетка Демьяна Мусафирова, истфак Ростовского пединститута

Не хочу додумывать, а точнее — не знаю обстоятельств и причин, при каких вскоре, той же осенью (возможно, произошла переброска сил для укрепления линии обороны под Москвой?) подразделение, в состав которого впоследствии попал отец, оказалось в районе Вязьмы. Фронт назывался Резервным. Операция, как известно, закончилась жестоким разгромом частей Красной армии.

После контузии ни папа, ни его товарищ-сослуживец Василий Цыбулько выйти из котла не могли. Спрятали в жестянку партбилеты и другие документы, с помощью штык-ножа зарыли коробку в землю, попрощались, отползли на небольшое расстояние и выстрелили, как договорились заранее, друг в друга из табельных наганов… След возле ключицы — именно оттуда. Мама рассказала мне правду только в 1990-м, когда отца не стало. Раньше не разрешал.

Счастье в том, что обе раны, его и Василия Цыбулько, оказались не смертельными. Горе — что к утру следующего дня оба уже числились среди заключенных в немецком госпитале для военнопленных, а потом в пересыльном лагере Вязьмы. Вторая «пересылка», вглубь оккупированной территории, третья — лагерь в Германии, в Штеттине. Бежал в конце августа 1944 года, с группой, прямо во время бомбардировки союзников. Решил, что лучше погибнуть от своих. И снова остался жив.

Дальше пунктиром: переход линии фронта, трибунал, рядовой штрафбата, пленение немца, тяжелое ранение, вдобавок резко упало зрение. Первая награда, «За отвагу», уже в госпитале — значит, перед Родиной практически чист. Кроме одного пятна… Снова передовая. Войну закончил сержантом, в Венгрии, весной 1945 года.

Много лет кряду потом отец ездил под Вязьму, в счет учительских отпусков. Копил деньги на дорогу, чтобы перерыть землю руками там, где могла сохраниться дорогая жестянка. Возвращался подавленный. Вновь подробно излагал биографию, собирал справки из архивов, отправлял ценным, с уведомлением письмом в областной центр. Отмечал на отрывном календаре судный день — когда ждать вызова.

«Несколько стариков. Френчи с подворотничками. Штабные, политработники, отставные энкавэдисты. Им просто доставляло удовольствие мучить»

«Как хоть выглядела эта парткомиссия?» — однажды спросила я, студентка, маму, чтобы не волновать лишний раз отца. Мама покачала головой: «Несколько стариков. Френчи с подворотничками. Штабные, политработники, отставные энкавэдисты. Им просто доставляло удовольствие мучить».

Наверное, нет нужды говорить, какое тихое, но устойчивое чувство вызывала у меня с тех пор известная аббревиатура — КПСС. Любовь к папе и боль искали выход: я пообещала, что, когда выйду замуж, оставлю в браке девичью фамилию, а сына — нисколько не сомневалась, что именно сын! — назову Димой. Все со временем сбылось. Димка даже успел несколько раз вместе с дедом поучаствовать в парадах. Бывшие папины ученики — в районном городке они, кажется, составляли численное превосходство — подходили поздравить с праздником и похвалить: «Ого, Демьян Степанович, так у вас солдат растет!»

После папиной смерти мама отнесла, как просили, в местный музей его фотографии, награды и вырезку из областной газеты о славном и «звитяжном» (победоносном — укр.) пути заслуженного педагога-фронтовика Мусафирова. В тексте не было ни слова о том, что пришлось испытать на самом деле. Папе очень нравилась эта статья.

Поделиться

© Новая газета, 2016.
Все права защищены