Крылья Милы-клепальщицы

Без ее рук боевые самолеты не смогли подняться в небо

Двенадцать лет ей тогда было, в одну зиму она потеряла родителей, последовательно шла за каретой «скорой помощи», придерживая испуганно руку отца, а через два месяца — матери. Мать красавица была, веселая, пела все время, когда работала, а работала она всегда — шила. Швейная машинка «Зингер» составляла часть приданого и стоила сто пятьдесят рублей золотом. Крепко сжимала материны чуть дрожащие пальцы, красивый врач в смешном по тогдашней медицинской моде халате с застежками на спине велел ей остаться дома. «Мы обо всем позаботимся, девочка», — строго сказал, но она шла за каретой «скорой помощи», потом бежала, потом потеряла из виду и бежала просто. Где находится городская больница, она знала. Стояла всю ночь под окном, заносимая снегами. Вернулась домой сиротой утром следующего дня, семья жила в старом домике, на месте теперешней самарской площади Славы.

Навстречу поднялись два ее младших брата, в 12 лет она стала главой семьи.

Ни детского дома, ни интерната, две пенсии по потере кормильца и по детской мальчишеской ладони в каждой руке.

Моя бабушка, Эмилия Сергеевна Карякина

Когда началась война, ей было пятнадцать. Шестнадцать исполнилось осенью сорок первого, она уже работала на Авиационном заводе №18, эвакуированном из Воронежа. В два дня выучилась на клепальщицу. Со стен цеха к ней обращались лозунги: «Ил-2 нужны Красной Армии как воздух, как хлеб» и «Не покидай рабочего места, не закончив смену».

Цеха не только не отапливались, но и стояли частично недостроенные, температура была вполне себе уличная, разве что без ветра. Зима 1941–42-го оказалась жесткой, на улице минус 30, а то и минус 40.

Переставляя «клепальные» скамейки, ползала по крылу, площадь крыла около 40 квадратных метров, если точнее — 38,8. Бесконечная величина. В рукавицах работать не представлялось возможным, клепала голыми окоченевшими пальцами, оставляя на ледяном алюминии лохмотья кожи. Слизывала с пальцев соленую кровь, зябко кутаясь в странные одежды, часто и не одежды вовсе, а одеяла, скатерти или плотные занавески.

Подружилась с девочкой Олей — вместе ходили раз в день на обед в заводскую столовую, вместе переживали, что не пустили на новогодний митинг — приезжали боевые летчики, рассказывали про то, как им воюется на штурмовиках. Пропуска на мероприятие выписывались только мастерам, начальникам цехов и прочему руководству. А она так хотела посмотреть на летчика. Человека, поднимающего в воздух аппараты тяжелее этого самого воздуха. Это казалось невероятным. Не укладывалось в голове. Ничего, посмотрит, уложит в голове — ее сын через вполне считаные годы прекрасно освоит профессию бортового инженера, будет поднимать в воздух большие самолеты, произведенные на заводе, где его усталая маленькая мать промахнулась и просверлила себе как-то ладонь. Освобождение от работы дали на час.

Рабочая продуктовая карточка, дающая право на получение в день восьмисот граммов хлеба, не могла накормить ее семью из двух растущих мальчиков и внучатой старухи, она меняла вещи на продукты в деревнях, бродя по избам с небольшим мешком. Обручальное кольцо матери, часы-луковица отца, прочее. Собственное школьное платье из шерсти, хорошее, добротное платье, за него дали много муки. Всю зиму братья просидели, не выходя на улицу, потому что их валенки с галошами были удачно обменяны на мешок картошки, а почти новые пальто с бобриковыми воротниками — на подводу дров. Зато было, чем топить «голландку», и в комнате почти тепло. Детские шапки она надевала сама, две сразу, сверху — третью, свою, для красоты. Ни теплого белья, ни чулок. В госпитале сговаривались с ранбольными на обмен — спирт на солдатские кальсоны, портянки. Плохо было с обувью — ее маленькую ногу беспощадно натирали пудовые грубые ботинки, на нежной щиколотке месяцами не заживала слезящаяся прозрачной лимфой рана, но и такие ботинки — это почти счастье.

Утром рабочий поезд до завода уходил около шести, через полтора ледяных часа приходил на заводскую станцию. Смена начиналась в восемь, работали сутками. Уехать домой было много труднее. Одноколейный участок железной дороги перегружен военными эшелонами, санитарными транспортами, и всем им, разумеется, давалась «зеленая улица». Поездка на расстояние полтора десятка километров нередко занимала несколько долгих часов. Холодные, темные вагоны набиты битком, люди висели на подножках, держались отчаянно за поручни. Ей приходилось видеть гибель человека, потерявшего силы и скользнувшего вниз, под тяжелые колеса поезда. Старалась не вспоминать. Яростно отмахивала ладонью табачный дым. Со вшами бороться было труднее, только керосин выручал. Намазать на волосы, обмотать тряпкой, подождать. Потом хорошо промыть. Грела воду иногда. Чаще экономила топливо, обходилась холодной.

Иногда предпочитала добираться до дому пешком, другой конец города, шла более двух часов, иногда все три, после суток работы, замерзшая девочка, еле переставляя ноги, растирая обмороженное лицо шерстью довоенной варежки. Некоторые работницы и спать оставались на тех же скамейках, где клепали всю смену, но не она, шла к братьям, братья ждали.

С завода уволилась только летом 45-го. Немедленно освоила материну швейную машинку. Великолепно шила. Овладевала новыми фасонами модных одежд по черно-белым кинофильмам. Копировала немного Любовь Орлову. Все эти платья (сейчас их называют «в стиле new look») просто и чисто пошивались из пестрого ситца. Волосы придумала красить в белый цвет. Всегда выглядела безукоризненно.

Полюбила мальчика, на четыре года моложе. Студент строительного института, красавец. Из хорошей семьи. Подруга Оля ахала: «Как это, муж должен быть старше, так не получится! Найдет себе помоложе! Бросит! Как тебе не страшно?!» Махнула досадливо рукой, потому что человек, четыре года день за днем отправляющий в бой штурмовики под знаменами из своей собственной продырявленной кожи, никогда ничего не испугается уже.

Мила-клепальщица. Моя бабушка. Эмилия Сергеевна Карякина, урожденная Николаева.

Поделиться

© Новая газета, 2016.
Все права защищены