Балатон, серебряная ложка и орден Славы

Есть одно место, где произносимые мною слова звучат без пафоса и пошлости: я люблю, я помню и я горжусь

Мне было семнадцать, лето мы с братом, как всегда, проводили в Белоруссии, и это был день, когда мы уезжали в Москву. В суматохе сборов дедушка отозвал меня в сторону: «Вот, может, больше не увидимся», — и положил что-то мне в ладонь. Это была маленькая серебряная ложечка. Я даже поплакать толком не успела.

Деда не стало через три года, ему было 90. Ложечку я храню — подарок медсестры из госпиталя, куда молодой боец, кудрявый красавец Александр Врублевский, попал с осколочными ранениями. Один из осколков он носил в бедре почти пятьдесят лет — оперировать было опасно. Деду было уже под 80, когда этот кусок железа решил сам выйти.

Белоруссия в той войне хлебнула первой. До сих пор спорят: каждый третий погиб или каждый второй. Восемь месяцев фронт стоял у нашей деревни, по реке Проне. На правой стороне — немцы, на левой — наши. Все мужчины из нашей деревни (тогда было дворов пятьдесят, сейчас осталось десять) ушли воевать — в партизанские отряды или в Красную армию. Мой дед Саша, бабушкин старший брат, ушел в партизаны.

Первый бабушкин муж Максим (мой родной будущий дед возник в биографии уже после войны) тоже был в партизанском отряде. Он был учителем в деревенской школе, вел математику. Как знающему геометрию ему поручили начертить план местности и схему немецких укреплений. Максима застрелил немецкий снайпер, заметивший его на верхушке сосны, в первую неделю, как встал фронт. Братская могила была тут же, в соседней деревне — четыре километра по прямой через лес. 23-летняя бабушка с сестрой Максима ночью пошли туда искать среди сброшенных в яму тел своего. Не нашли. Каждый раз, когда я думаю об этом, тяжелый проволочный ком ворочается в груди, и думается мне, мое поколение, да что поколение, лично я — я бы так, наверное, не смогла.

Дед Саша не любил говорить про войну, вообще ничего не рассказывал. На все вопросы всегда отшучивался: «Война кончилась, и добре. Я тебе лучше вот что расскажу». И начинал: «У старинушки три сына, старший — умный был детина, средний был и так и сяк, младший вовсе был дурак». Надо ли говорить, что я и теперь помню «про мед-пиво пил, по усам текло, да в рот не попало» с любого места.

Но я так мало знаю о том, что было там, на войне. Я не знаю, как звали ту медсестру, почему она подарила деду ложечку и что это значило для него и для них обоих, если он хранил это всю жизнь. И я корю себя до сих пор, что не настаивала, не выясняла, не спрашивала. А сейчас уже не у кого.

Старшина Александр Врублевский

Только обрывками и документами. Что из партизан, в 1943-м, Александр Врублевский вступил в Красную армию. Белорусский фронт двигался в сторону Польши. В 44-м, при форсировании реки Нарев, противник перешел в контратаку. Много там погибших было и раненых. «Санинструктор старшина Врублевский смело и дерзко вынес с поля 8 человек» — так и сказано в наградном листе. И медаль за отвагу — с синей ленточкой.

А потом, дальше, в Польше санинструктор Врублевский уже был артиллеристом. В боях за Церхен и Брюхенвальде огнем уничтожил три огневых точки и двадцать солдат противника. За мужество и отвагу получил орден Славы III степени и орден Отечественной войны I степени.

Но я, конечно, помню другое. Как дед Саша водил нас, мелких, в лес, показывал, как надо грибы собирать, знал все ягодные места в округе, в его доме — а он так и не женился — всегда водились удивительные кошки. Мама говорила, что бабушка с дедом работали — учителями в школе, а присматривал за ними и воспитывал, по сути, их с братом как раз дед Саша. А потом и нас.

От дедушки Ивана, моего родного деда, я услышала волшебное слово Балатон. Это звучало как заклинание, во всяком случае, что-то определенно магическое. Впрочем, подробностей от него было немного. Гвардии старшина Иван Трубочкин ушел на фронт с первых дней, ему было двадцать. Через Белоруссию, Украину дошел до Венгрии и Австрии, где была победа.

— Дед, а ты фашистов стрелял? — донимала я его пионерскими вопросами. — Стрелял. — А было страшно? — Да не очень.

Гвардии старшина Иван Трубочкин

Вот, в общем, и все. О том, что дед принимал участие в последней крупной оборонительной операции Красной армии у озера Балатон, я узнала уже потом. И что медаль «За отвагу» он получил там же — командира ранило, и старшина Трубочкин взял командование на себя, повел взвод в бой.

Дед вернулся из Австрии в 46-м. Из трофеев привез стул, обитый красным плюшем: он до сих пор у нас, хорошо сохранился и продолжает работать стулом. Через пару лет, в 1948-м, женился на моей бабушке, овдовевшей в первые дни войны учительнице с ребенком. Девочка потом умерла от менингита. На станции, в двенадцати километрах от нашей деревни, до сих пор стоит домик, где жили бабушка с прабабушкой, пока шла война. Потом вернулись. Отстроились заново. Родились детки — моя мама и дядя.

В нашей семье о войне говорили мало. Не то что не принято было, нет, просто как-то — пережили и пошли дальше… Что вспоминать-то? Скромность это была или страх и нежелание делиться всем этим ужасом, не знаю.

Все, что осталось вещественного, кроме наград, дед Иван отдал в музей, там хранятся простреленная каска, старые часы, планшет… Но каждое 9 Мая мои деды надевали пиджаки с орденскими планками. И отмечали. И еще получали символическое письмо-треугольничек от президента Лукашенко с личной подписью — это было почему-то важно.

Деда Ивана не стало в 2003-м. До вакханалии памяти, которая началась в юбилейные годы, оба моих деда не дожили. И единственное место, где мне не кажутся пошлыми размноженные георгиевские ленточки, — маленькое кладбище в лесу. Я повязываю эти ленточки на букеты цветов на двух могилах моих славных дедов. И говорю слова, которые там звучат не пафосно и не пошло: я люблю, я помню и я горжусь.

Поделиться

© Новая газета, 2016.
Все права защищены