Долг

Как моего деда на войне отпустил немец и как в мирное время дед отпустил этого немца

…Орден Отечественной войны деду вручили летом 1985-го. Для маленькой деревеньки в 30 дворов это событие стало историческим, вроде пожара, похорон или ссылки на «15 суток» местного механизатора Исмаила из-за чистосердечной преданности алкоголю и бытовому насилию.

Последних гостей женщины разобрали из нашего дома ближе к полуночи.

Бабушка с сестрой ушли спать в комнату. Мы с дедом остались на кухне. Он не был пьяным. Только усталым и задумчивым.

— У меня свой долг был. И я его отдал, — неожиданно произнес в темноту дед. — Помнил о нем всю войну…

Я замер. До этого мне, тогда семилетнему командиру октябрятской звездочки, дед о войне ничего не рассказывал. У нас почему-то всегда находились темы поважнее: про голубей, волков, почему лошади такие умные, ну или, к примеру, где неприметно свистнуть резинку для рогатки (в сундуке есть теткин сарафан…).

Тогда (как и сейчас, несомненно) я считал своего деда лучшим на свете. Моей бабушке завидовали соседки, а деревенские мужики приходили к нему за советом. Его боялись и уважали все: от строптивого коня Васька до уголовника Шамиля Копченого. Для меня дед был пионер-герой — правильный, только немного старый. И его история «про войну», которую он сейчас мне, наконец, расскажет, будет, несомненно, тоже геройской.

Дед взял сигарету, размял ее в тонких, как у пианиста, совершенно не колхозных пальцах и продолжил:

— Когда началась война, меня призвали в войска НКВД. Назначили командиром отделения. Почему? Может, потому что образование шесть классов было. А так, одно слово, что отделение. Тринадцать человек, кто откуда, не все по-русски разговаривать могут. Татарин, грузин, еврей, Абрашка, — такой кучерявенький, беспокойный. Еще двое — узбеки или таджики, кто их разберет… Русские, конечно. Никто немца живьем не видел…

Отправляют нас в разведку. Ну как в разведку: идите в эту деревню — там наши должны быть. Карты, нет, понятное дело.

Ну что… Винтовку на одно плечо, скатку на другое, и пошли тропкой через лес. Ночь — глаз коли. Долго топали. Потом луна вышла. Смотрим — поляна впереди. Мы к ней чуть ли не бегом — наши. Вышли на поляну — там несколько землянок. И со всех сторон «Хальт!». И прожекторы прямо на нас. Мы сбились в кучу — никто ж до этого не воевал, немца не видел. Думаю, все, сейчас начнут стрелять — не промахнутся. Но нет. Слышу, бегут к нам, кричат что-то. Мы пошевелиться не можем — как парализовало. Испугался я немцам в лицо смотреть. Смерти в лицо смотреть испугался, понимаешь, куян*? ..

Дед говорил тихо, низко склонив голову. Мне невыносимо захотелось, чтобы он замолчал.

— Да, куян, взяли нас в плен… Сдались мы. Куда там стрелять — их сотни. Пулеметы. — Дед не оправдывался, он говорил, словно читал вслух какую-то скучную книжку. — Отобрали у нас оружие. Заставили раздеться до кальсон и нижних рубах. Загнали в маленькую землянку. Посреди — стол длинный с лавками. Забились мы гуртом в угол. Все поглубже старались протиснуться, чтоб не его первым… Я-то понимал, что меня все равно первым… НКВД… Потому и не жался.

Офицер немецкий вошел. Высокий, как в кино про войну. С ним три солдата с автоматами. Офицер посмотрел на меня, сел за стол и говорит на чистом русском: «Садись». Сел.

— Ты Шакир? — спрашивает. А сам пожилой уже, лицо сонное. Но одет, как на параде.

— Да, — говорю.

— По-русски это же Саша будет?

— Да, все Сашей зовут.

— Куда ж ты, Саша, людей своих привел? На расстрел?

— Заблудились мы, — говорю. — Мы к своим шли.

— Не заблудились вы, — и машет своему солдату рукой. — Были здесь ваши. Совсем недавно были.

Солдат, которому он рукой махнул, принес бутылку водки немецкой. И две стопки — маленьких, как крышки от фляжки. Налил в обе. Офицер выпил. Я за ним — все ж помирать веселее.

— О чем мы говорили с ним — убей, не помню. Помню только, он мне что-то про татар рассказывал. Мол, настоящие-то немцам помогать должны, потому что по крови близкие. А я ему зачем-то о том, как в детстве своих почтовых голубей из поезда Одесса — Харьков выпускал, проверял, найдут они свой дом или нет.

Дубов Шакир Атаулович

Я отвел взгляд и закусил губу, чтобы не заплакать. Дед продолжил…

— Потом вошел солдат и бросил нашу одежду. Офицер хлопнул ладонью по столу: «Ну все, Саша, собирайся». У меня все оборвалось внутри. Смотрю на него, он смеется: «Одевайся, Саша. Здесь ваша одежда. На двенадцать человек». «Нас тринадцать», — говорю. Он в лице переменился: «Вас двенадцать человек! Еврей не в счет. Еврея забудь. Всё! Оружие вернут в лесу. Дорогу покажут. Быстро, Саша, быстро. Иначе все тут с евреем…» Абрашка стоял не шевелясь… А мы бросились к столу, похватали одежду без разбору: своя, чужая…

Дед взял стакан водки и выпил его мелкими глотками. Я, потрясенный, следил за его кадыком. Дед поставил пустой стакан, закурил размятую сигарету, и ее уголек мелко задрожал в темноте.

— После победы, — дед пригладил волосы, — я только из госпиталя вышел, иду по городу, в форме, с палочкой. Вокруг праздник. Люди ходят толпами, улыбаются. Светло так на душе. Выпить хочется, сил нет. И тут меня как ломом ударило. Он. Офицер тот. Немец. Только в плаще светлом и кепке. Идет в толпе мне навстречу. Он меня видит. Я его вижу. А рядом патруль военный стоит. А мы прямо сквозь толпу идем навстречу. Поравнялись с ним. Он мне улыбается — так же, как тогда в землянке: «Ну что, здравствуй, Саша», — а сам на патруль косится. «Здравствуй», — говорю. А у самого вся война перед глазами — от землянки той и Абрашки до кишок человеческих на деревьях, бомбежкой раскиданных… Родственники, на оккупированной Украине навеки оставшиеся.

…Выжил, сволочь, думаю. «Как голуби, Саша?» — спрашивает и улыбается. «Не завел еще новых, — отвечаю. — Иди куда шел, — говорю, — иди, или поздно будет!» Немец посмотрел на меня, на патруль. И пошел. Медленно. А я стою как истукан. Вдруг кто-то хлопает по плечу. Оборачиваюсь — немец. Снимает с руки золотые часы: «Возьми на память. В расчете…» Я взял часы те… «Если еще раз увижу…» — говорю. «Не увидишь», — ответил немец. И ушел.

Дед резко выпрямился. И вдруг обнял меня крепко-крепко. Я не выдержал и заплакал так, как никогда не плакал — ни до, ни после.

— А часы эти, куян, у меня на следующий день в бане сперли, — шепотом закончил дед.

Он успокаивал меня, гладя по голове, а я его не слышал, потому что хотел задать единственный вопрос. Выдохнул и спросил:

— Дед, а ты за Абрашку того ведь отомстил?

— Отомстил, куян, — неожиданно звонко ответил дед. — Еще как… Не только за Абрашку.

— Ты у меня самый лучший, деда! — я уткнулся в его небритую щеку.

Больше о войне мы с ним не говорили. Никогда. Словно боялись еще раз вспомнить ставшую общей для нас тайну.

А о том, как отомстил дед за Абрашку, я узнал только после его смерти. Со слов бабушки, отца, старшей сестры, из учебников и архивов… И про Наро-Фоминск, где дед вместе с другими солдатами, сражаясь против впятеро превосходящих германских сил, отразил последний бросок фашистов на Москву. И про то, почему он каждый год был вынужден ложиться в госпиталь — ранения, полученные на войне, не давали о себе забыть вплоть до последнего его часа. И про то, почему дед не пропускал ни одного показа фильма «Аты-баты, шли солдаты…» с Леонидом Быковым. И про то, почему деду не было равных в разделке туш — ножом как бывший разведчик он орудовал очень ловко…

Я даже, наверное, понял, почему дед не сдал того немца. Он не боялся вместе с ним «паровозом» угодить в лагеря — как солдат, побывавший в плену. Просто не захотел тащить прошедшую войну в завоеванный мир. Завоеванный в том числе и моим Дедом — красноармейцем Дубовым Шакиром Атауловичем.

 

P.S. Орден Отечественной войны в 1985 году деду вручили к годовщине Победы. Но он не считал его «юбилейкой». А для меня с сестрой Оксаной — это самая главная семейная реликвия. Мы, обладающие удивительной способностью терять все самое важное, от аттестата зрелости до документов о собственности на машину, сберегли его.

* По-татарски — зайчик.

Поделиться

© Новая газета, 2016.
Все права защищены