«Пришла весна, и у нас на фронте огромные лужи»

Я водила пальцем по шершавой бумаге, наливала себе водку и читала письма. От деда. С войны. Моей маме

Когда я родилась, моя бабка Лена отдыхала в Сочи. Вместо поздравлений она отделалась легкомысленной телеграммой: «Поздравляю с ценным приобретением!» Она так и не научилась быть серьезной и никогда не занималась моим воспитанием. За это и за прекраснейшую безалаберность я в ней души не чаяла.

Я ее видела раздраженной всего пару раз: когда из вредности заперла ее в туалете и ушла гулять с подружками и когда мама пыталась ее уговорить пойти в мою школу на родительское собрание, от которого бабка отбрыкивалась как могла, но все-таки сдалась.

Минут через сорок она вернулась совершенно пришибленная: «Я туда не пойду. Там Леша лежал». И прикрыла за собой дверь. «Какой еще Леша?» — спросила я. Мама вдруг охнула и побежала за бабушкой. Вернулась с заплаканным лицом: «Это твой дедушка. В твоей школе в 41-м году был госпиталь, и он там лежал раненый. А потом уехал на фронт и погиб».

Бабка Лена никогда не говорила про войну. Только однажды, когда я опрокинула коробку с фотографиями и увидела снимок, на котором она чесала за ухом незнакомую мне кошку, бабка сказала: «Это Мурка, моя соседка в блокаду». На коммунальной кухне я узнала у соседей, что к декабрю 41-го года в двенадцати комнатах нашей огромной квартиры осталась только моя бабка. У подъезда она увидела тощую кошку, которая сидела как заяц — столбиком. Почему ее к декабрю не съели — ума не приложу. Бабушка забрала Мурку, и всю войну они спали в обнимку, согревая друг друга.

Это все, что я знала о бабушкиной блокаде.

После ее смерти (она умерла поздно вечером, врач «скорой» сказал, что за телом приедут утром), чтобы было не так ужасно сидеть с мертвой бабушкой всю ночь, я залезла в ту коробку с фотографиями и на дне нашла письма. Листочки в выцветшую линейку, почти невидимый карандаш: «Милая моя девочка Таня!» Письма я прочла за 15 минут, а потом оставшуюся ночь водила пальцем по шершавой бумаге, наливала себе водку и плакала. То ли из-за того, что умерла бабушка, то ли из-за этих писем. От деда. С фронта. Моей маме.

…Судя по тому, что о нем рассказывала родня, человек он был трогательный и незаметный. Бухгалтер в первом поколении, приехав в Ленинград из провинции, он неожиданно полюбил балет. Маму он начал водить в Кировский театр с пяти лет и, как только она подросла, майским утром повел на экзамен в Вагановское училище. Ее приняли и сказали приходить в сентябре. Дело было в 1941 году. В июле маму отправили в эвакуацию в Ярославль, а Вагановское училище — в Пермь. Когда четыре года спустя она пришла в училище на улицу Зодчего Росси, там только вздохнули: поздно, выросла.

Но дед такого даже предположить не мог и в каждом письме утешал: «Не переживай, Танюша, вот добьем фашистов, и будешь ты танцевать, а я буду сидеть в ложе бенуара и на тебя любоваться».

Бабушка так и не получила похоронку, где было бы написано, что ее муж, Качалов Алексей Александрович, «погиб смертью храбрых». Она прожила еще сорок лет с тем, что он пропал без вести. Последний раз они виделись, когда в декабре 41-го его выписали из госпиталя. Уже с фронта он написал: «Танюшка, мы с мамой провели чудесный вечер, много говорили, как будем жить, когда разобьем проклятых фашистов». Чудесный вечер в декабре 41-го года…

 

Письма деда с фронта были удивительно домашними. Только один раз он упомянул, что живет в землянке и иногда «шум с улицы мешает спать». Последнее письмо датировано 17 апреля 1942 года. В нем он просит маму не промочить ноги: «Пришла весна, и у нас на фронте огромные лужи, у вас, наверное, тоже».

А потом пришло вот такое: «Глубокоуважаемая девочка Таня! Должен с горечью сообщить Вам, что Ваш папа, а мой фронтовой друг погиб смертью храбрых в ночь с 27 на 28 апреля. Я понимаю, что не смогу Вам заменить папу, но пишите мне, пожалуйста».

Не знаю, пытались ли мама и бабушка узнать, где и как погиб дед. Думаю, что нет: архивы были засекречены. Но когда создали сайт «Память народа», я тут же вбила в поиск «Качалов Алексей Александрович», и на экране появился скан строки из книги «Донесений о безвозвратных потерях». В графе «когда и где выбыл» — опять стоял прочерк. Спустя несколько месяцев появилась дата выбытия — «между 25.04.1942 и 29.04.1942». Потом дислокация — «86 сд 284 сп».

Я часто думала о человеке, который сидит в архиве Минобороны и вбивает в дело моего деда циферки, важные, наверное, только для меня. А я жду, что он там еще найдет, и хочу его обнять, потому что он, этот неизвестный человек, мне уже совсем как родной.

В прошлом году, за несколько дней до 9 Мая, он добавил строчку: «место выбытия — Ленинградская обл., р. Нева, левый берег». Это — Невский пятачок.

Переворошив тонну интернета, расшифровав «86 сд 284 сп» как 86-ю стрелковую дивизию, 284-й стрелковый полк, добавив даты из архива и строчку из письма однополчанина «ваш папа погиб смертью храбрых в ночь с 27 на 28 апреля», я спустя 73 года сложила картинку горькой правды.

В июле 41-го года деда записали в 284-й стрелковый полк. Весной 42-го полк перебросили в Невскую Дубровку. За рекой, на левом берегу, был Невский пятачок, который из последних сил оборонял 330-й полк. Немцы ждали ледохода, чтобы добить человек шестьсот, которые останутся без подкрепления. 24 апреля 1942 года было решено отправить на левый берег батальон из 284-го стрелкового полка. Ночью раздался грохот — пошел лед. Почти все лодки уже были уничтожены, поэтому под минометным огнем, через ледяное крошево перебралось около двухсот человек.

27 апреля 1942 года в штаб дивизии с пятачка пришла последняя радиограмма: «Участок возьмут только через наши трупы». В этот же день люди оказались в окружении. 29 апреля в 21.00 над пятачком взметнулся кусок белого маскхалата со словами: «Помогите».

Это был конец.

После боя на Невском пятачке 27 апреля

…Все совпало. Дата. Левый берег. Деду хватило места в лодке, чтобы переплыть Неву. Он уже был мертв, а его последнее письмо, то самое, которое про лужи, все еще шло к Танечке.

В прошлом году 7 мая я поехала на Невский пятачок. Это очень странное место: стеной стоят стелы от благодарных братских народов, а вокруг мертвая земля. Ни деревца, лишь чахлые кусты. По аллее дошла до Невы, перечитав фамилии на всех могильных плитах. Фамилии Качалов не было.

Туда, где, судя по документам, высадился 284-й полк — к левому флангу — не пройти: сплошные ямы да овраги, поросшие бурьяном, то, что раньше было землянками и окопами. Поодаль глухой забор, за ним — огромный особняк. Странное место для дачи, но о вкусах не спорят. Женщина, которая мела аллею, на вопрос, чей это дом, только рукой махнула: «Да это наш местный мент!»

В это мгновение за рекой, в Невской Дубровке (там тоже мемориал), грянул оркестр.

— Ветеранов чествуют, — сказала женщина с метлой. — А тутошние тоже приезжали, их всегда перед праздником привозят.

— Тутошние?

— Ну да, которые с пятачка. В этот раз человек пять всего было.

К вечеру благодаря коллегам-газетчикам передо мной лежали три телефонных номера. По одному немолодой женский голос сказал, что «у папы давление», по другому были гудки, по третьему ответили бодро: «Да, я Михаил Петрович Зорин, ветеран 330-го полка, чем могу быть полезен? »

Я рассказала про свои поиски и спросила, можно ли с ним встретиться.

— Дианочка, у вас такое святое дело, что я приглашаю вас в ресторан!

Трудно было поверить, что моему собеседнику 90 лет.

Я не помню, когда я последний раз так волновалась, собираясь на свидание. Купила букет и пришла на полчаса раньше. Михаила Петровича узнала сразу — старше него вокруг никого не было. «Рестораном» оказался ближайший «Макдоналдс», куда он красиво распахнул дверь.

Михаил Петрович начал говорить — быстро, без запинки, интересно. Потом запнулся:

— А что вас, собственно, интересует?

Мне было стыдно признаться, что меня интересует, стояли ли в конце апреля 42-го года глубокие лужи.

— Лужи? — Михаил Петрович рассмеялся. — Вот уж не помню. Давайте я вам лучше расскажу, как я спас отца нашего президента Владимира Спиридоновича Путина.

Я ничего не хотела знать про папу нашего президента, но узнала. Я хотела знать, был ли ветер, когда эти безумцы гребли между льдинами. Но не узнала. И были ли лужи? Потому что это очень важно: упал дед, когда его убили, в лужу или на сухую землю.

Поделиться

© Новая газета, 2016.
Все права защищены