Право облизать половник

Все годы войны семья исступленно работала. Да, на Победу, но и потому что хотелось есть

Моя семья не воевала — было некому. Потому что встретила 22 июня вот в какой конфигурации. Деда Михаила — лекальщика высшего разряда, работавшего на московском авиационном заводе, — разбил паралич. Моей маме — Александре Михайловне — было десять, ее младшей сестре — Оле — и года не исполнилось, старшему брату — 12, а старшей сестре — Лидии Михайловне — за два дня до начала войны отпраздновали пятнадцатилетие. Собственно говоря, она семью и тащила в первые годы — потому как одна рабочая карточка на все рты.

Дедов завод, конечно, эвакуировали (в Куйбышев, ныне Самару), но как уедешь, когда глава семьи парализован, грудной на руках, да и другие — мелкие. И бабушка, Александра Сергеевна, была вынуждена остаться.

Все годы войны семья исступленно работала. Да, на Победу, но и потому что хотелось есть.

Выглядело это так. Старшая дочь трудилась на фабрике «Красная заря». Смена — 12 часов. Начинала швеей, потом поставили на резак (поднимать и опускать 30 килограммов железа, когда сама весила едва ли не 50), где стала стахановкой (напомню, это не значит почетный значок на грудь, это значит — постоянное перевыполнение плана). Уходила натощак: ведь карточки отоваривали с восьми, а в это же время как раз начиналась и смена. Вечерами и по ночам — в дружину: сбрасывать зажигалки с крыш. Отдельно — наряды на строительство метро: в любую погоду на улице девчонки с фабрики отмывали каменные глыбы, что-то вдобавок грузили и таскали: станции «Семеновская» и «Партизанская» — это и она, тетя Лида, тоже. Ее представляли к ордену — к какому, она не помнит, вспоминает лишь, что вместо ордена попросила еще одну продуктовую карточку — для младших (не дали).

Лидия Михайловна Мигунова

Потому ночами (в перерывах между бомбежками) вместе с моей мамой и бабушкой — она шила маскхалаты, за это полагалась какая-то прибавка.

Мамин брат, Володя, после школы сколачивал ящики для снарядов.

Когда дед умер и в 1944-м в Измайлове открылась студия художников — инвалидов войны, пошла работать и бабушка — завхозом, уборщицей, кочегаром. Маме было уже 14 — работала вместе с ней. Как они гордились этой работой — и тут уж точно дело было не в карточках. Просто оглушенные войной молодые парни без рук и ног буквально приползали к ним, чтобы найти в живописи обезболивающее: вставляли кисти в расщепы костей, катились в студию на «самокатах», отталкиваясь руками от асфальта, и — писали. Хорошо писали. У меня до сих пор висят их картины: моя мама в 15 лет, копии Крамского… Только одно — они никогда не писали войну, хватило. И многих спасла эта студия — не спились и всегда приглашали нашу семью на ежегодную майскую выставку в Доме художника, что на Кузнецком Мосту. Больше не приглашают — по естественным причинам, а такие воздушные, полные жизни картины не выставляются — пылятся где-то.

Мои родные рассказывали мне про наш дом, с занесенными по зиме инеем углами (это на Мироновской, в Измайлове), — я его даже чуть-чуть помню, поскольку первые годы прожил там. Я-то — маленький барин, спал отдельно, а все остальные на двух кроватях, подставляя стулья.

Вспоминают (все) — жмых. Это было лакомство. А еще — ужин, когда право облизывать половник с остатками пищи передавалось по графику. Еще о том, что не было зимней обуви, потому старались сидеть дома. Тетя Лида себе это позволить не могла, и потому на фабрику и дежурства ходила в тряпичных сапожках, которые пошила ей мама, моя бабушка, — сапожки, конечно, промокали — так и хлюпала всю смену. Отдельно — рассказ о бегстве из Москвы осенью 41-го: была почти паника. Страх моих скрашивало только то обстоятельство, что уехать у них все равно бы не получилось — ну и чего уж там. Не получалось и с бомбоубежищем — отца ведь не бросишь, так и сидели в деревянном доме, прислушиваясь к гулу бомбардировщиков, хлопкам зениток, разрывам… И шили, шили, шили рукавицы и маскхалаты.

А дом рядом снесло подчистую, вместе с не убежавшей в бомбоубежище семьей

Войну семья пережила вся, кроме деда. Мамин брат, дядя Вова, погиб в 50-х, мама стала ведущим гидрогеологом страны, Оля, младшая, — инженером-энергетиком. Тетя Лида — та, что строила метро и имела самую существенную для выживания семьи рабочую карточку, до старости проработала медсестрой. Сейчас стесняется выйти на улицу 9 Мая с наградами, говорит: «А что я, я же не воевала».

Мы всегда собираемся на 9 Мая, не ходим на парады, не смотрим выступления эстрадных патриотов. Мы вспоминаем своих, их рассказы, в тысячный раз расспрашиваем тетю Лиду, которая, стесняясь, но все-таки соглашается выйти к столу со своими медалями.

Я вам вот что скажу. Тех, кто воевал, остались сотни, может быть, тысячи. Остальные — охранники с вышек ГУЛАГа, которых тоже почему-то одаривали боевыми наградами. Потому-то сейчас надо смотреть на другие медали — медали тех, кто получил их за работу в тылу. Они еще живы, потому что многим из тех, кто рвал жилы на той страшной войне, было не больше пятнадцати.

Поделиться

© Новая газета, 2016.
Все права защищены