Застольные байки о войне

Однажды отец двое суток один «изображал» оборону на участке, который должна была занимать целая рота

Когда я был маленьким, отец рассказывал о войне мало. Конечно, я знал, что папа воевал, и не сомневался, что он был героем. Меня распирало от гордости, когда 9 Мая мы, взявшись за руки, шагали по Москве. Я чувствовал свою причастность к орденам и медалям на парадном кителе отца и победно глядел по сторонам. Еще помню, как отец иногда по ночам кричал. Мама успокаивала: ничего страшного — папе война снится. Почему мой геройский папа кричал по ночам, я узнал позже — когда он стал рассказывать свою «окопную правду». Особо плодотворными для передачи правды были праздничные семейные застолья, в которые я, взрослея, вливался, постепенно достигая статуса полноправного участника. Вот несколько застольных баек о войне моего отца, в которых тёркинская интонация компенсировала ужас от услышанного.

Лыжный пробег на войну

В 1941 году мои родители окончили школу. Отец собирался стать архитектором, а еще они с мамой играли спектакли в молодежной театральной студии. Будущей карьерой военного и не пахло. Война все переиграла.

Мама и папа. Январь 1945

Отцу, да и мне повезло, что 18 призывных лет ему исполнилось лишь 8 сентября — он не попал в страшную костоломку первых месяцев войны (как известно, самые большие потери были среди юных и слабо обученных парней 1922–1923 годов рождения). Как «грамотного» выпускника средней школы его отправили в военное училище — быстро, по укороченной программе делать из него офицера. Училище, где он год учился на сапера, находилось аж на Дальнем Востоке. После окончания курса — в поезд и на запад.

В конце 42-го где-то недалеко от Куйбышева 19-летний лейтенант Евгений Липский был определен в лыжный батальон, который «своим ходом» — то бишь на лыжах — стал выдвигаться на северо-запад в расположение 1-й ударной армии. А зима стояла лютая. Когда останавливались на ночлег в лесу, разводили костер, рыли землянку. Потом укладывали это лежбище лапником, раздевались до белья (!), половину шинелей и полушубков клали на землю, плотно ложились, прижавшись друг к другу, и второй половиной верхней одежды прикрывались. Многие, еще не услышав ни одного фронтового выстрела, погибли — от страшного мороза. В основном это происходило во время ночного выхода «по нужде». Чаще всего беда приключалась с якутами и представителями «народов Севера», которых набрали в лыжный батальон, — мол, хорошие охотники, стреляют метко, к морозу и лыжам привычны. Только не учли, что у себя они одевались в меха и ели в основном мясо и рыбу. А здесь лишь пшенка да перловка. Ну и никаких мехов.

Мертвые спасали живых

Первую боевую награду лейтенант Липский получил на Северо-Западном фронте. Двое суток он один «изображал» — это его слова — оборону на участке, который должна была занимать целая рота. Больше защитников рубежа не было — всех поубивало. У него было несколько исправных винтовок и автоматов ППШ с боекомплектом, из которых он стрелял в сторону немцев, перебегая с места на место.

А защитой от ответного огня ему служили… тела погибших боевых товарищей, которые он сложил в виде бруствера. Другого способа выжить в чистом поле, где не успели отрыть нормальные окопы, не было.

Ужас происходящего накрыл уже после прихода своих на подмогу.

Об иммунитете

Многие воевавшие рассказывают, что на войне почти не было простудных заболеваний. Отец воевал на Северо-Западном, Волховском, 2-м Прибалтийском фронтах, в районе Пскова, Новгорода, Старой Руссы, в Прибалтике — среди болот и бесконечной грязи. Многократно ходил (точнее ползал) со своим взводом саперной разведки в расположение противника за «языками» или просто, чтобы определить, где есть проходы, свободные от мин, если таких нет, то сделать их. И ничего: молодость, адреналин, предельная концентрация, ну и, конечно, спирт от простуды по возвращении с задания берегли от катаров и ОРЗ.

Однажды зимой старший лейтенант Липский сидел на толстом льду реки Великой и «работал с картой». В этот момент налетели гитлеровские самолеты и стали бомбить. Лед взломался, между старшим лейтенантом в полушубке и валенках и берегом образовалась здоровенная полынья. Пришлось купаться во всем обмундировании. На мой вопрос, как же, мол, ты выплыл, последовал ответ: «Очень просто, брассом. Правда, валенки пришлось сбросить».

В утепленной землянке бойцы применили к своему командиру спирт снаружи и внутрь и уложили спать под несколько полушубков. И ничего, ни чиха.

Подлость особиста

Как-то разведчик Липский задружился с особистом. Вообще-то их фронтовики не жаловали. Пороху не нюхали, зато много чего вынюхивали и потому были потенциально опасны. Но с этим — тоже молодым парнем, да еще из родной Москвы — как-то у моего простодушного и верящего в дружбу отца отношения завязались. Они сидели, вспоминали Москву, пили чай и не только, а утром отец обнаружил, что из его вещмешка пропал маленький дневничок.

Здесь необходимо пояснение. На войне вести дневники категорически запрещалось. Но многие их вели. Отцовский дневник — не тот, не пропавший, а другой, «следующий» — я видел. В нем ничего не было, кроме условных обозначений населенных пунктов, чтобы потом, в мирное время можно было восстановить события. Но формально это был запрещенный дневник. Когда отец понял, кто его похитил, он дал этому особисту — да еще старше его по званию, да еще в присутствии других офицеров — по морде. Начался скандал с политическим подтекстом. Реально замаячил трибунал.

Спустя много лет отец вспоминал этот антисистемный хук с неизменным удовлетворением, явно не раскаявшись

Но на высоте оказался командир дивизии. Он тут же отослал строптивого, но очень полезного разведчика, на которого, кстати, уже было представление на очередное звание — капитана, куда-то в самую опасную точку передовой, «где особисты не ходят». А потом наказал его снятием представления в капитаны и одной уже существующей звездочки.

Так мой папа оказался разжалованным обратно в лейтенанты, но при этом с выросшим авторитетом среди соратников. Потом началась очередная операция, и опасная ситуация рассосалась, а звание старлея было вновь присвоено. Спустя много лет отец вспоминал этот антисистемный хук с неизменным удовлетворением, явно не раскаявшись.

Пушкин — наше все

Отец очень гордился тем, что лично поучаствовал в разминировании Святогорского монастыря и могилы Пушкина. Впрочем, простора для обретения саперами славы спасителей русского культурного достояния там было предостаточно — заминировано было все, густо и подло. Поэтому работало там несколько групп саперов разного подчинения. Несколько человек подорвалось.

«Участников» разминирования могилы Пушкина за послевоенные годы набралось уже больше, чем несших бревно вместе с Лениным

Когда уже в 70-е годы отец оказался на экскурсии в Пушкинском заповеднике, он зашел в дом, где жил и правил великий Семен Гейченко — многолетний директор Пушкинского музея-заповедника в Михайловском и сам фронтовик. Тот сначала выслушал отца вежливо, но без энтузиазма, а потом втянулся в беседу, понял (по большому количеству рассказанных гостем аутентичных деталей), что перед ним не самозванец, после чего они здорово задружились. Настолько, что папа опоздал на автобус и был позже доставлен в Псков на музейной машине. Из объяснений Гейченко выяснилось, что «участников» разминирования могилы Пушкина за послевоенные годы набралось уже больше, чем несших бревно вместе с Лениным. Этот факт мой отец и директор музея в тот момент расценили как отрадный — значит, ценят у нас Пушкина и великую русскую литературу.

Поделиться

© Новая газета, 2016.
Все права защищены