Силы для танцев

Из воспоминаний, помноженных на войну, проступает какая-то особенная любовь и дружба

Моя бабушка, Римма Николаевна, в войну вошла совсем девчонкой. А вышла — состоявшейся женщиной. В том смысле, что к концу войны она научилась главному, что определяет женскую суть: сохранять жизнь — свою и окружающую. Не отнимать ее — а наоборот. Все более-менее подходящие мужчины из их семьи ушли на фронт, умирать и убивать. А она осталась дома с двумя младшими сестрами, братом-инвалидом, больной мамой и бабушкой. Словом, она у них там была за взрослую, несмотря на свои 16 лет.

Вначале, конечно, поголодали немножко. Но потом она завела в доме овцу, которая давала молоко и шерсть; научилась собирать на подмосковных полях картошку «по рытому» — ну то есть уже после того, как колхоз урожай собрал. Колхоз же не всегда внимательный, кое-что в земле оставалось. Вот это и собирали — хотя за такое тоже тогда можно было получить срок. 

Но все эти домашние дела — это так, на досуге. А в основное время она работала на военном заводе в подмосковных Подлипках, они выпускали детали для снарядов. 

Вспоминает:

— Каждый день в пять утра подъем — и до электрички шесть километров пешком. Да по снегу! А на электричку попробуй опоздай! Если на завод не пришел вовремя,  на 21 минуту задержался — все, под суд, и срок тебе дадут. 

Почему именно 21 минута — до сих пор я не знаю.

Несмотря на строгость законов военного времени, мне кажется, жилось им всем там по-молодому весело. Из воспоминаний, помноженных на войну, проступает какая-то особенная любовь и дружба. Как будто сказочное, героическое.

— Раз сижу я в электричке, она отправляется уж. Глядь в окно — а там наши ребята бегут. Опоздали! На насыпи землянику собирали — голодно! — и не заметили, как поехала она. Мы с Лидкой, не раздумывая — раз за стоп-кран. Электричка остановилась, они кое-как залезли. А по поезду уже чекисты рыщут. Кто виновник провокации? Мы бегом в последний вагон — там все наши, подлипские. Не выдадут.

Несмотря на этот голод, на погоню за электричкой, на неподъемный заводской рабочий день, у них еще вечерами оставались силы для танцев. И моя бабушка, я уверена, не знала там себе равных.

— Никогда я у стеночки не стояла, — говорит она мне. — Да и сейчас... Эх, если б не нога — сидела бы я сейчас тут с тобой, что ли? Давно б замужем была за военным каким-нибудь.

Этого у моей Риммы Николаевны не отнять — она всю дорогу была в центре мужского внимания. «Я всегда говорю: в женщине должна быть изюминка! А иначе: какая ты, к черту, женщина?»

С танцев она одна никогда не уходила: у нее был возлюбленный, Ваня. Она рассказывает, что они всем казались красивой парой, и я думаю, так оно и было. (Моя-то и до сих пор ничего, я считаю.)

С Ваней история закончилась грустно: его, как он подрос, забрали на фронт, потом оставили на сверхсрочную — Германию охранять. В 51-м году она вышла замуж за моего деда. Шесть лет, прошедших с того момента, когда все решили, что война завершилась, — это все же срок, тем более в те годы, когда мужик весь наперечет был. Велик был риск остаться одной, пока там Ваня куролесил с кудрявыми и кокетливыми немками. К тому же дед мой тоже видный был парень, из хорошей московской семьи. Войну прошел, имел ранение под Сталинградом, награды...

«Ваня потом, когда вернулся, разыскал меня скорее, с вокзала прямо. Ну а я уже замужем. Плакал. Я, говорит, все эти годы только о тебе... Что тут ответишь? Такая, Ваня, наша планида. Хотя и жалела я потом, конечно».

В позапрошлом году, осенью, мы с ней поехали в Грецию, на острова. Стоял мягкий солнечный октябрь, в воздухе было спокойствие; в нашем отеле, ориентированном на европейских пенсионеров, вечерами затевались старомодные вальсы на веранде. А мы сидели с ней на скамейке у моря и смотрели вдаль. Нам не хотелось танцев: у нее нога сломана-прооперирована, а я как-то вальсы не очень.

Но вот в один вечер к нам в отель приехала группа танцоров, исполняющих греческие народные танцы. Они топтались хороводом под заунывную музыку, потом отплясывали, разбившись на пары. Их мужчины демонстрировали какие-то акробатические этюды — в целом довольно зрелищно, но второй раз я бы на это мероприятие не пошла. Но когда они приехали к нам через день, моя Римма Николаевна потянулась туда опять. И в третий раз — тоже. Был конец сезона, не так много отелей работало, и они к нам приезжали часто, с одной и той же программой. 

Танцор и бабушка

В конце своего представления эти танцоры всегда поднимали публику, чтобы все танцевали сиртаки.  У публики это вызывало восторг, ну а мы обычно оставались сидеть. Но в один из вечеров моя Римма Николаевна со своей сломанной ногой, с палкой потянулась в общий кружок. И тоже давай там притопывать вместе со всеми! Ей, со всей очевидностью, это было нелегко, но она пристроилась под ручку к молодому греку,  который в конце каждого вечера  солировал, стоя голой пяткой на бутылочном горлышке, и старалась  не отставать от европейских старушек. Тогда я окончательно убедилась, что имеет место влюбленность. Она и прежде с каким-то особым чувством ему аплодировала. А в этот раз, после танца, он ее учтиво проводил до столика — она, как я говорила, умеет своего добиваться, по крайней мере в части мужского внимания. 

Минутку они поворковали.  

— Как тебя зовут? Как тебя зовут?! — настаивала она. — Давай, понимай меня, у нас буквы с вами почти одинаковые. Ты похож на моего Ваню, ясно тебе?  Любила я его и не дождалась. А надо всегда дожидаться, понимаешь? Я-то жизнь прожила, я знаю.

Грек смотрел на нее своими черными глазами, улыбался ослепительно. Я хочу думать, что он кое-что все же понял, — это ведь универсальный урок, одинаковый для всех языков мира: если ты любишь — нельзя отступаться. И второе, важное: настоящая твоя любовь проживет с тобой всю твою жизнь, будет с тобой в каждом твоем испытании и в каждой твоей победе, будет кружиться с тобой в греческом танце сиртаки, когда тебе уже под девяносто и ты ногами еле ворочаешь; будет смотреть на тебя с укоризною или с улыбкой — это уж как заслужишь. Любовь не стареет. Может, и не умирает, в отличие от нас. 

В последний наш греческий вечер он к нашему столику подошел, как всегда. 

— А-а-а, вот и ты! — просияла она, как будто ждала его и не сомневалась, что он придет. Попросила сфотографировать их вместе — и вот эта фотография. Таким мог бы быть мой дед. Но он был другой.

Поделиться

© Новая газета, 2016.
Все права защищены