«На пристань зажигалки сыпались, как дождь»

Медали моего деда моя мама, маленькая девочка, раздарила друзьям во дворе

Бог весть, как семья Брицких (или, как на польский манер выведено на пожелтевшей визитной карточке, Брицки) попала в Архангельск из Сандомира, где в 1904-м родился дед. Родители прожили на новом месте недолго, и моего деда Алексея растили старшие сестры.

Родственников за границей деду припомнили в 37-м, исключили из партии и стали ежевечерне присылать за ним «воронок». Деду повезло: каждое утро он возвращался домой. А через два года, после того как дед написал письмо Сталину и получил собственноручно подписанный вождем благосклонный ответ, в партии его восстановили.

В 41-м деду исполнилось тридцать семь.

Бабушка уверяла, что известие о войне они услышали, гуляя в парке воскресным днем. А может, ей так казалось спустя многие годы: что не было никаких утренних сообщений Совинформбюро, а был солнечный день и музыка в парке. Они любили друг друга — дед и бабушка, до старости ходили под ручку. Вот и тогда, по семейной легенде, гуляли, как вдруг оркестр замолк, а голос из громкоговорителя произнес слова, изменившие все. Женщины зарыдали, а дед сказал: «Веди детей домой, я — в военкомат».

Может, все и не так было, но так вспоминалось.

Ворошиловский стрелок, дед Алексей был мобилизован сразу, но в действующую армию не попал, служил авиатехником на военном аэродроме. Пайки его товарищей, чьи семьи были в глубоком тылу, спасли Брицких в голодном Архангельске. По льду замерзшей Двины авиаторы добирались в город и приносили провизию. Делили поровну на всех соседей.

Лейтенант Алексей Брицкий

«24 августа 1942 года. До пяти часов вечера все было спокойно. В пять часов вдруг объявили воздушную тревогу. Мы оделись. Дома был наш папа. Мы сидели дома, началась стрельба из зениток. Самолеты над городом. Были сброшены первые зажигалки. Загорелось несколько домов. Нам в окна было все видно. Папа пошел на пристань, ему нужно было к себе на аэродром. Вдруг раздался свист. «Это фугаска», — сказала мама. Раздался взрыв. Нас тряхнуло, меня стукнуло об дверь…»

Юре, старшему сыну в большой семье, в сорок первом было одиннадцать. Между дневниковых записей на желтых тетрадных листках аккуратным почерком выведены стихи:

Если в гости враг захочет
К Красной армии прийти,
Мы сумеем днем и ночью
Угощение найти.
Повара у нас лихие
И провизии не счесть,
Есть зенитки неплохие
И мортиры тоже есть.

 

А в дневнике пылает Архангельск. «31 августа. Мы теперь перешли сидеть во время тревоги в другой дом. У этого дома метровые стены. Тут лучше. Тревога. Слышится свист фугаски, все ложатся на пол. На нашей улице горит маслопром и другие дома. Пожар от нашего дома недалеко, метрах в 25, но ветер в другую сторону. Можно немножко поспать. 4 часа утра».

«29 сентября. 11 часов ночи. Тревога. Фашистские самолеты над городом. На морскую пристань зажигалки сыпятся, как дождь. Горит улица Володарского (наша улица), Поморская, Водчийского».

Между бомбежек — быт, уроки, приметы советской школы:

«16 октября. Пошел в школу. Акула (учитель географии) остановила меня и говорит: «Учительское собрание выбрало тебя классным руководителем, я тебе дам тетрадку, и ты будешь ежедневно записывать тех учеников, которые шалят, и будешь тетрадку отдавать мне к концу уроков». А я ей ответил: «Нет, я не буду». Тут Акула как заорет на меня на весь коридор: «Как это так «не буду», что это такое?!» Я говорю: «Все равно не буду». Я сказал это тихо, но чтоб она услышала».

Отец служит, мать сдает кровь, а Юра с сестрой Галкой ежевечерне ходят в госпиталь — читать раненым книги и писать письма домой под диктовку тех, кто не владеет рукой или потерял зрение

«17 октября. У нас в квартире холоднее, чем на улице. Мы поэтому и переезжаем, что дров нет, электричества нет, окна от бомбежек вылетели. Раньше наш папа работал здесь директором, так все было, и дрова, и свет. А сейчас, как папу взяли в РККА, так нам во всем отказали».

Отец служит, мать сдает кровь, а Юра с сестрой Галкой ежевечерне ходят в госпиталь — читать раненым книги и писать письма домой под диктовку тех, кто не владеет рукой или потерял зрение.

В сорок третьем школу, где учились дети Брицких, отправили в эвакуацию. И послушный Юра впервые взбунтовался. Однако эвакуация состоялась, из Архангельска детей по Двине вывезли вглубь губернии — в деревеньку среди лесов, на речном берегу.

В деревне летом дети жили, как в пионерлагере, — игры, посиделки, купание. На дне реки, где плескались мальчишки, оказалась воронка от бомбы. В нее Юру Брицкого и затянуло — не сумел выплыть. Бабушка потом всю жизнь себя корила за то, что не прислушалась к сыну, умолявшему не отправлять его в эвакуацию.

Год спустя родилась моя мама. Лейтенант Брицкий почти до конца войны так и служил на аэродроме. В последние дни был сильно контужен. Лицо дергалось до конца жизни. Да и рука плохо работала. Может потому, что не долечился: как только по радио объявили: «Победа!», бабушка помчалась в госпиталь забирать деда.

…А орден, к которому, по семейной легенде, был представлен лейтенант Брицкий, так его и не нашел. И медали его моя мама — тогда маленькая девочка — раздарила друзьям во дворе. Красивые же были, блестели.

Поделиться

© Новая газета, 2016.
Все права защищены